КШИШТОФ ЗАНУССИ:
«Нам всем не хватает общения. Общаться- это великое благо»

ВАЛЕРИЙ ПОПОВ:
«Тем-то литература и привлекает, что там доступно все, о чем в реальной жизни крепко задумаешься — и побоишься, не сделаешь»

slider ba 2

Анатолий Белинский. Критика

Поскольку мне не удалось прочитать все тома сборника «Судьбы русской духовной традиции в отечественной литературе и искусстве XX века – начала XXI века» под редакцией А.Л. Казина, я, по необходимости, прочитал только то, что мне казалось важным, и потому выскажу свои замечания лишь по вступительной статье, а также по статьям, в которых речь идет о Шолохове, Булгакове, Платонове и Борисе Ширяеве.

Начну со вступительной статьи к трехтомнику А. Л. Казина, которая в целом не вызывает у меня каких-то коренных возражений. Но отдельные пассажи, можно сказать – частные все же хотелось бы оспорить, и потому я буду говорить об этих «частностях».

Вот, например, А. Л. Казин пишет, что «красный террор начался с отделения церкви от государства и школы». Сразу возникает вопрос: а что по этому поводу говорится в нынешней Конституции нашей страны. А оказывается, что в статье 14, в пункте 1, Конституции РФ записано: «Россия – светское государство». А в пункте 2этой же 14 статьи подтверждено: «Религия отделена от государства». Выходит, сейчас тоже сохраняются признаки «начала красного террора»?

Далее, во вступительной статье говорится: «Всё в советском государстве делалось (основывалось) на энтузиазме, страхе и рабском труде». Я на двадцать лет старше автора вступительной статьи, и должен сказать, что мои ощущения этого времени не соответствуют этому утверждению. Конечно, можно сказать, что это, дескать, моя отдельная судьба отдельной личности. Но ведь и личная биография доктора наук Казина не подтверждает его утверждения о страхе и рабском труде. И выходит, что остается один только голый энтузиазм.

А еще в этой статье сказано, что произошла Октябрьская революция, и – цитирую дословно – «к сожалению, не нашлось других сил, которые смогли бы воссоздать страну другими, более гуманными средствам». Вопрос к автору: а почему не нашлось? Ведь было в России того времени немало умных людей – что же они не взяли в свои руки и не применили свои гуманные средства? А, может быть, это потому, что у них не было этих средств, да и сами они боялись этих средств? И может, именно потому марксисты-ленинцы смогли указать тот путь, по которому пошла страна?

Автор статьи то и дело говорит про сатанинскую «марксистско-ленинскую-троцкистскую» политику, не делая никакого различия между Марксом, Лениным и Троцким. Конечно, с точки зрения нынешних «либералов» да и нынешних «патриотов», между этими историческими деятелями нет никой разницы, но ведь А. Л. Казин – серьезный ученый, которые пытается разобраться в событиях нашей истории. Зачем же так легко и, я бы сказал, так наотмашь, запросто определять сущность этих людей? Это были самые разные личности, и действовали они конкретных исторических временах, и вклад их в историю весьма отличался один от другого. Что ж их так-то – одним чохом?

Или вот еще одно утверждение вступительной статьи: «И. А. Бунин, автор «Окаянных дней», переменился»… Переменился – как? Приветствовал советского офицера на каком-то собрании в Париже! По этому поводу хочу напомнить, что следовало бы читателям сказать ещё и о дневниках Бунина, где Иван Алексеевич упрекает фашистов в том, что они опоздали с нападением на СССР, и пеняет фашистам, что они так долго не могли взять Киев…

О советском философе М. А. Лифшице сказано: «в его критике модернизма немало верного, но он не отказывается признать марксизм одним из направлений модерна». И далее Казин утверждает, что «марксизм-ленинизм-троцкизм есть порождение модернизма»!!! Здесь слово модернизм становится неким непонятно расширенным термином, в который входит и эпоха Возрождения, и эпоха империализма, и вообще, что угодно, лишь бы оно когда-то возникло и было новым. Любопытно при этом, что Казин, отрицая Маркса, повторяет слова: «Крот истории роет глубоко» – без ссылки на Маркса. Это случайная забывчивость, или кое-что из учения Маркса все же представляет ценность?

А еще во вступительной статье утверждается в качестве истины мнение Г. Федотова, что Ленин и Муссолини ­ – это одно и то же. Конечно, жаль, что Федотов давно умер, а то, может быть, он стал бы еще утверждать, что Сталин и Гитлер – одно и то же… И тут же, рядом диковинное, на мой взгляд, утверждение: «СССР – идеократическая держава, стоявшая не столько на экономике (вопреки Марксу) сколько на политике и идеологии». И далее – еще одно утверждение: «при Горбачеве разрушена крупная промышленность, а все ресурсы стали частной собственностью». Но тогда возникает вопрос: так была в СССР собственная экономика или не была? Был СССР мощной экономической или только идеократической державой? Возникает ощущение что термин «идеократическое государство» не отражает сути дела.

В статье говорится также, что «коммунизм чуть не убил Россию», но почему-то вдруг коммунизм русифицировался. Почему же? Нет ответа. Или есть такой ответ: это потому, что у русского народа есть особая душа, Значит, надо понимать, что это какая-то приоритетная душа, не такая, как у китайцев, индусов, немцев, англо-саксов? «Помилуй Бог», как говаривал Суворов, так можно договориться и до «избранной арийской расы»! Конечно, можно было бы поговорить об отличии наций, о влиянии природы, экономики, географии, духовного склада, выработанного столетиями, то есть пришлось бы – увы! – опираться на труды Маркса Энгельса, Ленина…

Конечно, можно уповать на то, что Россия, вернувшись в лоно православной Церкви, не только выживет, но и возвысится в современном мире, раздираемом противоречиями. Но как быть с теми странами, где главенствует не православие, а ислам, буддизм, конфуцианство? Ведь эти религии тоже утверждают, что они – истинны. Так что, видимо, предполагается решение: мы сами по себе, а они – сами по себе. Вероятно, и такое уточнение можно было бы считать решением, но оно вряд ли осуществимо в ХХI веке на маленькой планете Земля,

Я довольно подробно остановился на спорных, на мой взгляд, утверждениях вступительной статьи, и этим, возможно, удалился от предмета нашего обсуждения. А потому хочу поговорить о конкретных статьях, вошедших в это издание. Но и в этом случае хочу предварить свои размышления некоторыми сомнениями о правомочности или, скажем так, – необходимости выделения одной какой-то черты, когда речь идет о произведениях литературы.

Начну с некоторого примитивного сравнения: вот перед нами стоит стол. Мы можем рассматривать его с точки зрения полезности: это мебель, сидя за которым можно читать и писать. Кроме того, говоря о столе, мы можем размышлять, из какого материала сработан этот стол – это дерево или металл. Но еще о столе можно также говорить, как о произведении искусства – мебель в стиле Гамбса и Чиппедейла. И всегда будет идти речь о столе. Правомочно ли такое вычленение из общего понятия стол? Вполне правомочно, когда исследуется одна какая-то сторона понятия «стол». Но при этом исчезает конкретный предмет, который стоит перед нами.

И возвращаясь к предмету сегодняшнего обсуждения, скажу, что вычленение из понятия «литературное произведение» одной только ее стороны ­– духовности – хотя и вполне правомочно, но мне лично кажется недостаточным. Обсуждая духовность «Тихого Дона» или «Мастера и Маргариты», мы искусственно упрощаем само понятие этого романа или этой эпопеи. Повторю: конечно, можно идти по этому пути, но надо иметь в виду, что это лишь одна сторона, один признак предмета.

Если говорить конкретно, то статья Дырдина А. А. «Духовный мир Михаила Шолохова: открытость бытию» – основательная, эрудированная и, вероятно, добавляет что-то новое в шолоховедение. Дурдин утверждает: «Долгое время смыслы шолоховских произведений, выходящие за границы естественно-материалистической жизни, игнорировались исследователями… …Если в рецепции официальной советской критики Шолохов был символом, отрицающим всякое проявление религиозного духа, то сегодня он воспринимается как защитник русской культуры во всей ее исторического развития. (221)

Поскольку о творчестве Шолохова написаны сотни литературоведческих работ, то я не могу ни согласиться, ни возразить этому утверждению, и потому оставляю это мнение литературоведам. Но вот далее автор статьи заявляет: «Шолохов не делает предметом обсуждения социально-историческую правоту воюющих сторон, он последовательно приводит своего героя к определенному компромиссу… За всеми переменами судьбы центрального персонажа «Тихого Дона» проступает ощущение неправоты законов истории, управляющих его жизнь». (226-227) Вот тут хотелось поспорить, потому что текста романа ничем не подтверждает этого. Но возможно, я ошибаюсь, а автор статьи также не дает никаких объяснений на этот счет.

Вполне можно согласиться с Дырдиным, что образы «Тихого Дона», в которых открыт сокровенный смысл бытия, показаны под особым углом зрения. …Как правило, каждое крупное повествовательное звено «Тихого Дона» завершается выходом сознания героев и мыслей автора за грань обыденности … (исповедь-воспоминание Гришки в конце 1-й части, эпизод с часовней у могилы Валета, завершающий вторую книгу, основанное на библейских цитатах прорицания того же старика Коршунова и его праведная смерть в заключительной главе третьей книги, а также гибель Аксиньи и душевная драма главного героя в финале 8-й части. (229)

Думаю, что верным является также и вывод о том, что «русская литература этой поры переживала острый, но благодетельный духовный кризис: она пересматривала весь свой багаж, накопленный ею в 20-е и начало 30-х годов, и вырабатывала новое отношение к человеку. Это был период трезвения художественной мысли, освобождения литературы от праздных и абстрактных представлений о человеке и вульгарно-социологических схем и концепций исторического развития жизни до их национальных духовных основ». (231) Повторю, что вывод этот мне кажется верным, хотя и не знаю, является ли он новым для литературоведения.

Обратимся теперь к работе Сокурова О. Б. «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова: итоги выбора».

В целом следует согласиться с утверждением автора, что в итоговом романе Булгакова «поле битвы» было превращено в поле взаимодействия и сотрудничества с Воландом, князем тьмы. Сокуров пишет, что в этом отношении Булгаков «следовал не традициям русской классики…, а установкам Серебряного века, многие деятели которого были готовы равным образом служить Богу и дьяволу, и надеялись на то, что «путь открыт, наверно, к раю и тем, кто идет путем зла». (272)

И далее: «Помимо всеведения и всемогущества Воланду, по воле автора романа, отдано полное право на справедливое наказание и суд. Но если Бог наказывает людей ради их исправления, то ни одно наказание Воланда не является спасительным. (256)

Верно также утверждение, что совсем не гоголевский по своей духовной природе смех раздается в последнем романе Булгакова: он исходит из «недр» воландовской веселой компании, и потому по преимуществу глумлив, презрителен, а подчас и жесток…» В результате, Булгаков «…исподволь подводит читателя к мысли, что борьба с ним совершенно бесполезна, а вот наладить добрые отношения было бы весьма умным. Об этом свидетельствует и выбор Маргариты, и выбор Ивана Бездомного… (257) …именно Воланд выступает как устроитель посмертной, якобы вполне благополучной, участи героев…

Хотел бы поговорить еще вот о чем: профессор МГУ Д. П. Ивинский в одной газетной статье утверждал, что отношения Сталина к Булгакову остается для него загадкой, но, тем не менее, профессор не сомневался, что весь внутренний пафос Булгакова – это яростный антикоммунизм. Этой же версии, как известно, придерживалась и Мариетта Чудакова. Но мне думается, что тут многое надо бы уточнить. Безусловно, Булгаков яростно ненавидел послереволюционный быт в нашей стране, всячески клеймил и талантливо издевался над реалиями советской жизни двадцатых-тридцатых годов. Но быть антикоммунистом – это значит бороться с коммунистами, стать в этой борьбе на сторону противников Советской власти. Ну, и где мы найдем в произведениях Булгакова идейную защиту белогвардейцев? В романе «Белая гвардия», в «Днях Турбиных», в «Беге»? Об этом ли говорят нам образы генерала Хлудова или Чарноты? Если бы произведения Булгакова были бы пропитаны антикоммунизмом – уж будьте уверены, что И. Сталин не выступил бы в защиту произведений писателя, как это следует из письма Сталина у Билль-Билоцерковскому, ярому врагу Булгакова! И если принять на веру тезисы профессора Ивинского, получается, что, будучи пропитанным антикоммунизмом, Булгаков пишет пьесу о молодом Сталине «Батум». Ну, и какими глазами надо теперь нам смотреть на Булгакова: он что, приспособленец? перевертыш? двуличный? Нет, что-то явно не стыкуется в утверждении профессора из МГУ.

Если возвратиться к статье Сокурова, то хочу напомнить, что предваряя первую публикацию романа «Мастер и Маргарита» (в журнале «Москва») Константин Симонов выделил, как наиболее удачные, картины описания глав об Иешуа и Понтии Пилате. Мне эти главы также кажутся наиболее выверенными в художественном отношении. А вот Сокуров считает их самыми слабыми, неубедительными, ибо в них Иешуа выглядит не как сын Божий, а как хороший психолог, и это кажется Сокурову не убедительным. Но ведь возможно и такое толкование: вот недавно один высший церковный иерарх, митрополит Волоколамский Илларион (Алфеев) издал в молодогвардейской серии «Жизни замечательных людей» свою книгу под названием «Иисус Христос. Биография». Что ж получается: что дозволено Юпитеру, недозволенно быку?...

А еще, на мой взгляд, в статье о Булгакове надо бы подчеркнуть, что вся линия Воланда в романе – это, говоря по-современному, ремейк из «Фауста» Гёте. Уже в «Фаусте» есть и чудеса с вином в погребке Ауэрбаха, и фокус с ложными деньгами во дворце императора, и бал в Вальпургиеву ночь, так что Булгаков здесь только шел вслед за «Фаустом», скорее всего, сознательно. Следовал он, как всегда, с величайшим мастерством, сарказмом, иронией, но, на мой взгляд, практически не смог превратить этот роман в классически завершенное произведение. Думаю, что это произошло в силу того, что в последние годы жизни Булгаков был болен, творческие силы его были практически истощены, и потому чем закончил роман? «Свободен, наконец-то свободен!» – для Понтия Пилата и вечным спокойствием для Мастера… Такая концовка – да простит мне мою наглость Михаил Афанасьевич Булгаков, – напоминает поговорку: «Замах рублевый, а удар копеечный». Вот об этом, на мой взгляд, и надо было бы сказать в статье о «Мастере и Маргарите».

О статье А. А Маторина «Счастливый Андрей Платонов»: мне эта статья понравилась своей обстоятельностью. Андрей Платонов – это писатель, творчество которого я очень люблю, хотя многое мне в нем непонятно. Биографию Андрея Платонова знаю не очень хорошо, и только из статьи Маторина впервые узнал, что у Платонова было несколько попыток самоубийства

Рассказы Платонова «В прекрасном и яростном мире» и «Фро» я прочитал очень давно – в году 1939-40, в возрасте четырнадцати лет. Рассказы мне понравились, но я не запомнил имени автора. Прошло почти двадцать лет, имя Андрея Платонова вновь как бы возникло из небытия в среде ленинградских писателей. Я кинулся искать его книги, и в Публичной библиотеке нашел «Епифанские шлюзы» и те рассказы, которые я уже называл. Не будет большим преувеличением, если скажу, что сразу попал под влияние удивительной прозы Платонова – это, по-моему, испытал каждый читатель его произведений. Из писем А. М. Горького я знал, что был у Платонова неопубликованный роман «Чевенгур», но прочитать его в те времена не мог. Снова прошли годы, прежде чем я ознакомился с повестью «Сокровенный человек», и с тех пор я считаю, что это лучшее произведение Андрея Платонова. Эта повесть – монументальная картина событий Гражданской войны в стране. Война изображена без прикрас, иногда она близка к натурализму – но таковы были почти все книги о Гражданской войне: достаточно напомнить «Россия кровью умытая» Артема Веселого или «Конармию» Бабеля. Образ Фомы Пухова – человека озорного, задорного, доморощенного философа, который не теряется ни при каких обстоятельствах и умеет найти ответ не все вопросы, выдвигаемые жизнью – очень симпатичный, жизненный. В каждой строке, в каждом абзаце виден характер человека, и возникает это при помощи, казалось бы, несопоставимых, не сочетаемых слов. Приведем пример:

«Как-то приехал Шариков и говорит сразу: «Пухов, хочешь коммунистом сделаться?» – «Что такое коммунист?» – «Сволочь ты! Коммунист – это умный, научный человек, а буржуй – истинный дурак!» – «Тогда не хочу», – «Почему не хочешь?» –«Я – природный дурак!» – объявил Пухов, потому что он знал особые ненарочитые способы очаровывать и привлекать к себе людей и всегда производил ответ без всякого размышления. – «Вот гад! – засмеялся Шариков и поехал начальствовать дальше».

Эта «ненарочитая способность очаровывать читателя – особое свойство таланта Платонова. Вот тут бы мне на этом объяснении остановится, но я не могу не высказать мысль о том, что его самые модные ныне произведения – «Чевенгур», «Котлован», «Ювенильное море» – производят на меня удручающе тяжелое впечатление. Помимо фантасмагорических картин, в которых реалии 1921 года сливаются с реалиями коллективизация; помимо огромного количества натуралистических деталей – кровь, мозги, черви, сукровица, гнилая человеческая плоть – все это сливаются в такую картину, что «Чевенгур» и «Котлован» становится невозможно читать. Я подозреваю, что эти романы по-настоящему внимательно прочитали в нашей стране не больше, чем десятка два литературоведов, таких, как Виктор Чалмаев или А. А. Маторин, автор, о статье которого я говорю. Понимаю, что эти мои слова могут вызвать негативную реакцию у многих присутствующих, но ведь я высказываю собственное мнение, и никто не обязан считать это мнение истиной в последней инстанции.

Ну и, наконец, в своем выступлении еще я хочу остановиться на работе А. М. Любомудрова «Русское христианство» Бориса Ширяева.

Поскольку до знакомства со статьей А.М. Любомудрова, я ничего не знал о писателе Борисе Ширяеве, то начну с краткой справки: Б. Н.Ширяев (1889–1959) за попытку присоединиться к Белой армии был приговорен к расстрелу, бежал; в 1922 году был вновь арестован и отправлен в Соловки, и в этом лагере провел семь лет. После освобождения Ширяев был выслан в Казахстан, а перед началом Великой Отечественной войны работал преподавателем русской литературы в Ставропольском пединституте. С приходом немецких фашистов Ширяев стал редактором и издателем нескольких газет, выходивших на оккупированной территории нашей страны. Вместе с отступающими войсками вермахта Ширяев оказался на Западе и. закончил свои дни в Сан-Ремо.

А. М. Любомудров рассказывает о книге «Неугасимая лампада», в которой говорится о семи годах пребывания Ширяева в Соловецком концлагере: «Мир лагерного зазеркалья возникает с первых страниц, когда из прибывших на остров узников пьяный начальник выбирает одного-двух и тут же, на берегу, расстреливает». Я мало что могу сказать о подлинных реалиях того времени, но расстрел пьяным начальником первых попавшихся под руку заключенных, представляется не то чтобы невозможным, но никак не объяснимым. Приходится принимать на веру это авторское утверждение, тем более что далее автор статьи утверждает, что «в ситуации предельного испытания, в жуткой каторге Гулага человек подчас находит в себе силы для служения христианского».

После такого утверждения о христианском служении, далее идет речь о книге Бориса Ширяева «Птань». А. М. Любомудров пишет: «Надо учитывать, что для известной части эмигрантов стало непреложной истиной убеждение: СССР – враг России. И отсюда рождался вопрос: допустимо ли для борьбы с таким врагом использовать немцев? Сегодня…сама постановка такого вопроса звучит, конечно, кощунственно. Глядя в прошлое с дистанции в семьдесят лет, трудно понять, как мог патриот одобрить сотрудничество с нацистами. Но речь идет об истории. Горькая правда заключается в том, что в начале войны были русские люди, готовые ответить на этот вопрос положительно».

Но после такого пассажа у меня возник вопрос: а почему А. М. Любомудров для своего сообщения о русской духовности выбрал такую личность, как Борис Ширяев? Это же надо было разыскать среди эмигрантов откровенного предателя, служившего фашистам, и преподнести нам его как русского писателя, в произведениях которого автор статьи пытается найти следы русской духовности. Причем произведений Ширяева практически никто не читал, кроме исследователя-литературоведа. И выходит, что налицо неуклюжая попытка извлечь из небытия фигуру, которая ненавидела нашу страну. Да, такие люди были, есть они и сейчас, не знаю только, в каком количестве – в большом или малом. Мы хорошо знаем и о попытках оправдать предательство генерала Власова ненавистью к Сталину. Но как тут не вспомнить (в противовес таким попыткам), что такой подлинный борец с советской властью, как Антон Деникин, наотрез отказался сотрудничать с фашистами. Так что, как говорится, «почувствуйте разницу»!

Автор статьи о Борисе Ширяеве сообщает читателю (причем не сразу понимаешь, чьи это слова – Ширяева или Любомудрова) о том, что советские партизаны, как и комиссары, политруки, коммунисты, являются безусловными врагами русского народа. И потому русским крестьянам приходится выносить давление, как со стороны гитлеровцев, так и со стороны партизан, особистов, гепеушников. Причем любопытно, что тут же вводится попытка сравнивать нравственные коллизии в произведении Ширяева с «Тихим Доном», и тем самым Ширяева как бы ставится в один ряд с Шолоховым. Это представляется мне уже кощунством.

В «Кудеяровом дубе» Ширяев пишет, что в оккупированном фашистами городе воцаряются мир и благоденствие, «…жители бодро идут к бургомистру записываться на работу. Настоящими врагами оказываются лишь советские диверсанты, уничтожающие зернохранилища. Редкие публичные казни на городской площади вызывают одобрение у населения – ведь вешают уголовников-убийц. …Немецкие начальник – милые люди и местные интеллигенты ведут с ними беседы на философские и политические темы. Настоящий ужас придет в город при известиях о возвращении красных…».

И Любомудров пишет далее; «Эти страницы нельзя назвать клеветой или фальсификацией истории. Ширяев писал о том, чему был свидетелем, и приводимые им факты по большей частим достоверны. … идейный коллаборационизм был особенно силен на юге России и Северном Кавказе…» «Страх перед завоевателями был ничтожен по сравнению со страхом перед НКВД. Люди уже начали говорить свободно, не боясь слежки и доносов, а начав, ощутили всю радость свободного слова свободной мысли».

Тут автор статьи, словно бы вспомнив, что уж слишком доверяет Ширяеву, вопрошает: «какова цена этой сытой и спокойной жизни? А она – ни много, ни мало – отдание своей земли чужому». Вот тут Любомудрову и сказать бы, что подобное предательство никак, ни при каких обстоятельствах, не оправдывается духом русского христианства. Оправданию предательству ни генерала Власова, ни писателя Ширяева нет, и не может быть. Однако еще на нескольких страницах читателю говорят, каким интересным, неоднозначным и умным литератором был Борис Ширяев.

В книгах Ширяева нацизм нигде не рассматривается как зло. Он лишь создает благоприятные условия для расправы с коллективным злодеем – Советами. В повести зеркальная противоположность «Молодой гвардии»: в городе действует подпольная молодежная организация (тайно от немцев), которая выслеживает и уничтожает радистов советской радиостанции».

Я пытаюсь понять, как умный и талантливый литературовед Алексей Маркович Любомудров оказался в плену этого предателя – и не нахожу объяснения. Возможно, что знакомство с книгами эмигрантов вызвал такой профессиональный интерес, что он незаметно для себя оказался в плену этого интереса. И все же считаю, что пытаться оживить в народной памяти творчестве предателей собственного народа – недостойная попытка. В этой своей попытке А. М. Любомудров слился с московским прохиндеем Дмитрием Быковым, который уже анонсировал свое намерение писать книгу предателе-генерале Власове. В такую ли компанию стремится автор статьи о Ширяеве?

Заканчивая, скажу, что не хотел бы, чтобы мои слова воспринимались, как совет не заниматься поисками духовной составляющей русской литературы. Но мне кажется, что эти поиски идут не там и не в том направлении, где их следует искать. Ярким примером русской народной духовности является поэзия и песни Великой Отечественной войны. Ни один народ, принимавший участие во Второй мировой войне, даже близко не создал таких песен, какие были у нашего народа. Солдаты немецкого вермахта всю войну пели пошлую «Лили Марлен», американские солдаты – «Нашел я чудо кабачок» или, в лучшем случае, «Мы летим на последнем крыле». У французов – известно, что пела их Бабеттта, идучи «на войну»: даже такой знаток и апологет Франции, как Эренбург, не смог привести примера высокой героической поэзии Сопротивления. Поляки, сопротивлявшиеся немецким захватчикам, слагали строки в борьбе с фашистами, но насколько они были беззубы! Я помню, как во времена СЭВ и дружбы с поляками, на наших экранах шёл фильм «Запретные песёнки» – какие-то шуточки, фразочки, которые затем преподносились как большой вклад в борьбу с фашизмом. И только советская поэзия дала такие шедевры, как «Вставай страна огромная…», «Землянка», «Синий платочек», «Враги сожгли родную хату» и много-много других. А как вершина, как айсберг, – великое произведение «Василий Тёркин…

Хочу при этом сказать, что четкого определения, что такое русская духовная традиция, в чем ее суть, в чем отличие от духовных традиций других народов – такой ясно очерченной формулировки термина я не нашел в обсуждаемом издании. Вполне возможно, что это мое личное непонимание, и значит, другие писатели, в том числе и авторы этой книги, могут это растолковать более убедительно. Лично мне кажется, что ближе к истине слова Сергея Кургиняна в газете «Суть времени» (№ 303-304 от 14 ноября 2018 г.), где он пишет:

«Первая неотъемлемая русская и одновременно всемирно-историческая проблема – это запрос на живую жизнь и отрицание мертвенности вживе. А вторая неотъемлемая русская и одновременно всемирно-историческая проблема – это запрос… на отторжение абсолютного зла».

Возможно, это и не исчерпывающая постановка вопроса о русской духовности, но мне кажется, что поставлена она в основном верно.

А. Белинский