ВАЛЕРИЙ ПОПОВ:
«Тем-то литература и привлекает, что там доступно все, о чем в реальной жизни крепко задумаешься — и побоишься, не сделаешь»

ВАЛЕРИЙ ПОПОВ:
«Тем-то литература и привлекает, что там доступно все, о чем в реальной жизни крепко задумаешься — и побоишься, не сделаешь»

slider ba 2

Отзыв на книгу Евгения Попова «Четырехгорка»

Я хотел бы начать свое выступление с того, что считаю неверной практику, когда мы на секции критики практически всегда обсуждаем книги, что называется, «с голоса» автора: автор читает отрывок или сообщает некоторые итоги и выводы из своей книги. Что касается меня, то я считаю наиболее целесообразным в работе нашей секции обсуждение не только того, что написано но и как написано. Верно оценить книгу на слух – практически невозможно, если ты не читал произведение своими глазами. Да и сама работа секции критики превращается в некий клуб «по интересам»: пришли, поговорили, высказали какие-то попутные мысли и считаем, что высказали автору свой пиетет – и будь здоров, автор, радуйся, что тебя обсудили! Между тем, работа секции критики состоит, на мой взгляд, в том, чтобы обсуждая труд наших товарищей, высказать свое мнении, опираясь не на одни только эмоции, а на тот текст, который предоставил нам автор.

Высказав такую длинную преамбулу, перейду к книге Евгения Попова «Четырехгорка», которую я получил для чтения с некоторыми затруднениями. Скажу сразу, что знаю автора довольно давно, отношусь к его писательской работе с симпатией, но это, думаю, не помешает мне высказать некоторые замечания по поводу его книги. Правда, не совсем понятно, почему она называется «Четырехгорка». Выплывет в голове сочетание слов «Трехгорная мануфактура», но книга не имеет отношения к производству товаров легкой промышленности. Впрочем, зная некоторую парадоксальность авторского стиля, соглашаешься с таким названием. Тем более, что и оформление книги весьма симпатичное: что-то конструктивистское, напоминает Александра Родченко, и эти круги и полукружия гармонично сочетаются с текстом.

Евгений Попов сразу берет автора «за жабры»: не нравится – не читай!.. Это он, конечно, лукавит: он хочет, чтоб его прочитали, и потому и начинает с некоторого эпатажа. Должен сказать, что я ничуть не упрекаю автора: считаю, что со времен Аристофана, Лукиана и Рабле этот прием великолепно работает в литературе. Вспомним, что Лоренс Стерн с его Тристрамом Шенди – это, по-существу, сплошное издевательство над здравомыслящим читателем, этаким двоюродным «братом Буяновым и отставным советником Фляновым». Если несколько приблизиться к нашему времени, то подобный стиль характерен Виктору Пелевину, которого я не люблю из-за его нарочитой бессмыслицы. Были и в нашей организации писатели, стиль которых близок работам Евгения Попова – тут я хотел бы назвать в первую голову Николая Шадрунова с его «Рамбовианой».

Отмечу еще одну черту стиля Евгения Попова: мне кажется, что он во многом находится под влиянием Андрея Платонова, с удивительным платоновским сочетанием, казалось бы, не сочетаемых слов. Возможно, что тут я ошибаюсь, но сразу скажу: все попытки любых авторов (а такие попытки бывали неоднократными) писать, как Платонов, обречены на неудачу, ибо Андрей Платонов – это «незаконная комета среди рассчитанных светил».

Что мне нравится в книге Евгения Попова? Вот он пишет во вступлении: «Написал я тут всяких наглостей и подумал: а ну как разочаруются?» Ясно, что после такого заявления читатель не разочаруется.

Попов говорит: «Тем более, что умирают-то все. Или почти все.. Но классики всё же бессмертны, так же, как и потребители».

А какая точная характеристика своеобразной пары – Андрей Платонов и Владимир Набоков! Я целиком солидаризуюсь с автором.

Приятель на Невском: «…весь лоснится, блестит, и блеск этот с него прямо капает. Спрашиваю, в чем дело, отчего сало с него течет. Участвовал, говорит, в конкурсе сального анекдота, взял первое место».

«Да, играл на бирже! Завязал с этим делом, когда понял, что хочу на аукцион выставить собственную квартиру с женой и детьми».

«Транссексуалкой оказалась! А ты говоришь – ноги бреет! Чтобы бриться перестала, подари ей крем: помажет, и косынка шелковая, так и не зацепляясь, стекает по ноге». «Хм, а если после этого у нее еще хуже – борода расти начнет?»

Большой праздничный электрод: «Включай, а то ничего страшного не узнаешь. Помрешь без эмчеэсовской запугони, без эмведешной страхолюдии!».

«А на концертах артисты прыгают и рты раскрывают да делают вид, что играют на музыкальных инструментах… это новые технологии такие, а на самом деле это завод по производству фанеры».

«Жена у него была симпатичной, Аней звали. Мы с ней однажды чуть не переспали. Но обошлось как-то».

«Диссиденты. Борцы за права человека, поголовно хотят стать виолончелистами и ходить с автоматом по Верховному Совету; то викингами желают быть, то англосаксами, то под чеченов косят. То под уголовников. Ищут в своем роду то баронов, то политзаключенных, то грузинских князей».

С Бобиком что-то произошло: выкопал на огороде берцовую кость, а на ней бирка: «Кость Рюрика». Вот где, оказывается, был похоронен Основоположник! Началось с Рюрика, а кончилось Бобиком!».

«Не доверяю я блондинкам. Ведь живем мы бедно».

«У меня такое впечатление, что всех торговых работников мира в одном профтехучилище готовят. Их теперь-то колледжами называют. В таком же Пушкин с Кюхельбекером учились».

Надеюсь, что даже такая небольшая выборка из книги Попова может возбудить желание прочитать ее.

Но я не был бы, как пишет Евгений Попов в своей книге, «крупным издателем А. Белинским», если бы ограничился только комплиментами автору. Хочу лишь напомнить, что русская литература – это, прежде всего, литература, которая умеет нарисовать характеры людей. Временами, Евгению Попову это удается, при всей лаконичность его средств: вспомним музейного работника из Музея великих экскрементов…

Но очень часто автор фиксирует неких эпизод из жизни города или деревни ­ – эпизод достоверный, однако персонажи лишь названы, имеют имя, но часто не имеют никаких характеров – так, некая функция. Это особенно досадно в таком большом по количеству слов «Новом адреналине» с подзаголовком «театралки». Диалоги живые, иногда интересные, даже какие-то ситуации намечаются, но кто говорит, почему так говорит, чем они отличаются друг от друга, эти театралки,– все остается смутно, неясно, спутанно. И становится скучно от этого однообразия, однозвучности. Автору следует бояться производить подобное чувство в читателе.

Совершенно выбивается из книги фрагмент «Обломок» из жизни 1994 года: рассказ о том, как некие бандиты хотели убить старика, чтобы скормить его собакам. Подобный рассказ, только более обширный, имеется в книге Н.М. Коняева «Охота в старых кварталах». Не знаю, какое количество стариков было в 90-х годах скормлено животным, но, думаю, что это – миф.

Не считаю удачным цикл «Люлиниана». Такое впечатление, что автор знает некоторую инертность, безропотность Александра Люлина и подшучивает над ним – не зло, но подшучивает. И не только над человеком Люлиным, но и над поэтом Люлиным. А это не совсем соответствует действительности. Я издавал книжку Люлина «Обнаженные слова» и даже оценил стихи этого поэта положительно, чем вызвал у некоторых его товарищей зависть, что ли, обиду… Плохо в этой истории лишь то, что Александр Люлин так хорошо заявивший себя в последние годы, словно бы исчез с поэтических страниц. Этому можно посочувствовать, но снисходительно улыбаться по этому поводу не стоит.

Есть в книге Е. Попова и некий, вроде бы, рублевый размах, но удар оказывается копеечным. В частности, фрагмент под название «Давно не виделись», где действуют Эдуард Алексеевич, Алексей Геннадиевич и еще какой-то Евгений Борисович. Речь, видимо, идет о каких-то живых персонажах, известных автору, но неизвестных большинству читателей. Совершенно неясно, чем они плохи, чем насолили автору и почему о них не говорится открыто, что они делали не так, чем были плохи. Я могу лишь догадываться, что это за Эдуард Алексеевич (знавал я его), но ничего конкретного не могу бросить ему в обвинение, прочитав фрагмент в книге Евгения Попова.

Я уже говорил об авторском стиле повествования, он мне нравится, но не могу не сказать, что в некоторых местах Попов позволяет себе писать первые попавшиеся слова, так сказать – для связки. Например: «Вислоухое утро радостно повизгивало и посвистывало. Лаковые листья еще не шелестели. Но уже распоряжались ветром».

«…скачущие на площадях люди, забывшие свое достоинство. Стянутые ниточкой бьющего в синей жилке пульса».

«…можно построить канаву», и – «волокардин», а не «валокордин». «Он тоже сидел, но, глядя на него, можно было подумать, что идет дождь».

«Двери смыкаются. Трамвай идет дальше. В городе зима. Идет снег» – стиль – «почти Хемингуэй».

Я не собирался нарочно выискивать какие-то словесные огрехи, да их и не так много на общем фоне этой ироничной, задиристой книги Евгения Попова. Полагаю, что она – большая удача автора: по крайней мере, мне так кажется, что я и пытался доказать в своем небольшом выступлении.

А. И. Белинский

5 апреля 2018 г.

 

E-catalogue

pres bibl

 

 

afisha 16 december

Газета "Книжная лавка писателей"

Видео

Восстановление авторитета фигуры критики в современном книжном пространстве

Презентации книг современных российских писателей

Рост популярности книг нон-фикшн среди молодежи

Электронное чтение в публичных и школьных библиотеках

Традиции петербургской литературной школы

Выставки книжной продукции

Презентации серии книг российских классиков авторами-составителями

Проблемы популяризации чтения в среде подростков и молодежи

Роль Санкт-Петербурга в формировании культурного имиджа России

Творческие встречи с петербургскими писателями

Конференция по авторскому праву

Трейлер «История Петербурга в стихах»